Документ обновлен:
2006-01-21 11:20

ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ

О МОЛИТВЕ И ТРЕЗВЕНИИ*


(Из тетрадей иеросхимонаха Серафима Карульского)

Иеросхимонах Серафим был одним из последних русских афонских старцев-отшельников, подвизавшихся на суровой Карули. Скончался он осенью 1981 года. Живя высокодуховной жизнью, постоянно простираясь мыслию к Богу, он стяжал истинное богомыслие. Плоды его богомыслия и есть нижепомещаемые записки.

О «прелести»

В духовной жизни, чтобы в «прелесть» не попасть, нужно жить «просто» — брать все, как оно есть, т. е. исходя во всех поступках своих из истинного положения дел и из своей меры. Об этом сказал преподобный Серафим: «добродетель не груша, ее сразу не съешь», т. е. желаемое человеком какое-либо духовное достижение нельзя достигнуть иначе, чем оно достигается вообще, по духовным законам («законно подвизаться»), а это очень связано с тем, чтобы знать свое состояние и свою меру и из нее исходить в своих трудах и усилиях, стремящихся к желаемому, иначе — начало всех «прелестей» — отсюда!

Не зная себя и потому не исходя в своей духовной жизни из наличного своего состояния и из своей меры, человек и вступает на ложный путь, что и есть начало «прелести».

Когда человек, не зная своей меры, не исходит из нее, тогда он «во истине не стоит» (как Господь сказал о диаволе), а следовательно, вступает в область фантазии и мечтания, а это и есть начало «прелести». «Прелесть» есть утрата истины» — определяет еп. Игнатий Брянчанинов. И эта утрата истины началом своим имеет утрату истины именно о своем наличном, внутреннем состоянии, тогда и начинает человек ошибаться в своих расчетах и планах о своей духовной жизни, ставит себе цели, не соответствующие его внутреннему состоянию и его потребностям (в истинном, как правильно и должно, по его состоянию и мере духовного его возраста), а берется за то, что ему хочется и представляется нужным. Молодое деревцо, недавно посаженное, не может дать плодов, нужно ему сначала возрасти, потом дать цвет, тогда уже и даст плод, т. е. в свое, законное время!

Так и преподобный Григорий Синаит определяет «прелесть»: «аще неции совратишася, вреждени бывше умом (что и есть «прелесть», утрата истины) веждь яко от самочиния и высокомудрия се пострадаша». — Что же это за «самочиние и высокомудрие», о котором говорит преподобный, как о причине «прелести»?

— Сии суть неправые побуждения к духовной деятельности, по причине которых человек делает не то, что ему на самом деле нужно, чтобы правильно духовно возрастать, т. е. по причине самочиния и высокомудрия человек начинает действовать несоответственно своему наличному, внутреннему состоянию, — нужно ему одно, а он делает другое.

Итак, незнание своего внутреннего состояния, когда человек не видит, что в нем делается, каков его возраст духовный (в «темноте» живет относительно этого), и не задумывается об этом, не стараясь это прежде всего узнать, он думает (мнит о себе), что у него во внутренней его жизни всё благополучно, и потому смотрит только на описание внешних дел, которые делали святые для своего преуспеяния и спасения. Но в том-то и дело, что святые видели, что в них происходит и что им вследствие того нужно, потому и избирали себе дела, кои соответствовали их внутреннему состоянию — что нужно им для исправления своих недостоинств и для восполнения недостающего еще им для их совершенства, а невидящий себя, своего внутреннего состояния ставит себе цели без всякой связи с его внутренним состоянием — что выдумает.

Так что причина самочиния и высокоумия — незнание себя.

Не зная себя, человек думает, что он может взяться за всякое духовное делание, которое он пожелает и выберет, — вот и выбирает себе — «что лучше»! — И «прет» изо всей силы, чтобы того достигнуть, а оно ему вовсе не нужно, потому что не ведет к его истинному возрастанию. А обычно даже наоборот — вредит.

У кого, например, дом загорелся, а он занялся копанием огорода или еще чем-нибудь, что хотя и полезно, но заниматься этим — не время, когда дом его горит. Так и не знающий себя (а ведь человек в состоянии падения и мрака духовного находится на земле — пока то исцелеет), не зная, что ему нужно, берется за то, что сам себе выдумает, хотя и выбирает из того, что делали святые, но они делали, что им было нужно — зная себя, а этот, не зная себя, делает, что захочет. Вот и разница.

В состоянии падения вообще всякому человеку свойственно думать о себе высоко, так как думает, что все у него исправно, думает же так потому, что не видит, что в нем делается.

А раз все исправно, то можно и делать, что выберет себе человек. Так и было бы, если он был бы внутренне здоров, но этого-то и нет. Когда же он лечился, если внутренней своей болезни не видит и не знает, какое лекарство нужно для его болезни?

А болезнь падения такова, что человек поступает во всем по любви к себе, и отсюда действует по пристрастию — так вообще во всех делах жизни, так и в духовном.

Но видя себя, каков он есть на самом деле, он «мнит» о себе, что он хорош и все у него в порядке, потому и, выбрав себе какую понравится цель, стремится к ней изо всей силы, думая, что все дело в том только, чтобы сильнее и упорнее делать, не отступая. Таким образом, он неправильного мнения о себе (что и называют отцы «мнением»), человек по самоугодию и пристрастию действует самочинно и высокомудренно, и отсюда начинается у него «прелесть».

Поэтому нужно человеку, хотящему проходить правильную духовную жизнь, прежде всего — познать себя! Конечно, если человек не готов еще, как он может видеть себя? Это принадлежит довольно высокому уже духовному возрасту и сразу, по одному только желанию, не появится. Поэтому, слыша у Отцов, что мы «в падении», нужно на это и обратить свое внимание: «наблюдайте за собою» — говорит Господь в Евангелии, подмечать свои неправые дела, и слова, и даже мысли и отсюда познавать в себе лично это «падение», а поскольку еще не видим этого ясно и подробно — верить, что мы испорчены и много в нас скрывается зла и его влиянием мы почти всегда руководствуемся в своей жизни. Верить нужно этому, и помнить, и быть осторожным в своих словах и поступках. Так веруя и исходя во всем из убеждения, что зло скрывается и действует в нас очень сильно, всегда рассчитывая на это, стараться и замечать это в себе, и тогда, убедившись в этом, в своей жизни человек «стоит в истине», смиряется и укоряет себя, отчасти потому, что видит свои неправые дела и мысли, отчасти же, поскольку не видит еще ясно, верует этому.

Тогда не остается в нем «мнения» о себе, ни самочиния и высокомудрия, потому и безопасен он от «прелести».

Познавая свои недостатки, человек старается победить их, действует, уже сообразуясь с этим и противодействуя им, тогда начинается в нем правильная духовная жизнь, далекая от «прелести», в смирении, скорби, в борьбе со своим злом и отсюда в истинном преуспеянии духовном, потому что, борясь со своим злом и грехом, он тем угождает Богу, хотящему спасти человека (от чего спасти? — от зла, и греха, и бывающей от греха муки и смерти), и оказывается тогда человек достойным милости и помощи Божией, и посылается ему благодать, просвещающая человека и врачующая его болезнь падения.

«Бог гордым (мнящим о себе) противится, смиренным же дает благодать». Тогда начинается правильная духовная жизнь, потому что человек узнал свою болезнь, лечится и приближается к выздоровлению, а это и есть правильная духовная жизнь — приближаться к Богу, побеждая свое зло. Тогда и благословение Господне на делах его, и далеко «прелесть». «Вся елико аще творит — успеет.., ибо в законе Господнем воля его, и в законе Его поучится день и ночь», и, видя в себе нарушение этого закона, борется. За то и благоволит к нему Бог и помогает.

Так что не столько беды в том, что человек во мраке и падении находится, сколько в том, что он не думает о том, не начинает с веры в это, чтобы замечать в себе проявление кроющегося в нем зла и противодействовать ему, но пребывает неисцельным. И это находим мы во всех писаниях отеческих, что причина зла и греха в самом человеке и покоится на незнании самого себя. «Знай себя» — говорил преподобный Серафим в этом смысле, говорил тем, которые берутся за дела несоответствующие их внутреннему состоянию. «Прежде всего нужно нам смиренномудрие» — опять на это же, основное, указывается и много у отцов. «Нет, иного пути, как самоукорение», — а оно опять же от познания себя, от чего смирение и покаяние.

Об освобождении сердца от земной «суеты»

Самый подвиг дела спасения, производящий движение от земли к небу, заключается в том, чтобы сердце оставляло, т. е. отвергало привычное и приятное ему земное — ради Бога, ради будущей жизни. И это происходит по вере, по вере, что будет будущая жизнь, что этого оставления оно и требует, ибо в этом «уход» и заключается.

Почему? Потому, что человек живет сердцем, им любит, им прилепляется ко всему, что ему приятно, привычно, на что оно соглашается и принимает. Где сердце — там и весь человек внутренний. «Идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21). А ведь он-то и погибает от греха, в коем грехе и есть прилепление к земному, точнее — к неугодному Богу. И «прилепившийся» к земному уже не прилеплен к Богу, «не можете, бо служить двум господам» (Лук. 16, 13). Сердце наше неделимо, — когда любит одно — другое оставляет, привязываясь к земному, не может уже двигаться к небесному.

Рассмотри и виждь, что и во временной, земной жизни человек живет в кругу знакомых ему впечатлений, ощущений, переживаний, одного отвращаясь, к другому стремясь, — чем? — сердцем. Если же сердце возлюбит небесное истинно, т. е. потянется к нему, прилепится сочувствием своим, пожеланием, что и есть свойственное ему дело, тогда только и начинает двигаться к нему действительно. А от того земного круга впечатлений, в котором обычно оно живет и что удерживает его от жизни в небесном, отвращается, потому что не живет уже земными переживаниями, но небесными.

Переживать же небесное и есть «уход» от земного к небу, к ангелам, которые на небе переживают небесное, отсюда и выражение: «небесный человек» и «земной ангел». Живет тогда человек «небесным», «земное» сердцем оставляя. Собственное же дело сердца есть — «вкус» к чему-нибудь; у спасающегося — к духовному — «духовный вкус» («Путь ко спасению» епископа Феофана).

Итак, обрати внимание, что земное, привычное и приятное удерживает тебя от шествия к вечному, небесному отечеству. Отсюда понятно, в чем сущность «подвига» святых: оставляли (а это сердцем делается) привычное, приятное, заменяя его жизнию будущего века — какая там будет — верою, «преогорчевая чувства» жестоким житием; сердце бо хочет своего привычного, а человек волею, разумом и верою не позволяет ему этого, но направляет к небесному. Со временем же привычное делается приятным, как говорит епископ Игнатий, тогда и подвигу конец, сердце бо привыкает к духовному и само уже живет им, не нужно принуждать его более. Сердце само удовлетворяется небесным, получив вкус к нему.

Так именно совершается движение к небу «день от дне», когда оставляется сердцем привычное, у каждого свое, а в сущности же, очень близкое у всех людей, потому что у всех оно земное, доступное чувствам: устройство бо природы человеческой одно у всех, ибо в том земном все рождаются и к нему привыкают, что и нужно оставлять, идя к вечному.

Потому — внимай сердцу: чем оно живет? в том и нужно охлаждать его; но не просто (бессмысленно), а заменяя предмет его небесным, и — ради Бога, т. е. небесного и вечного, того, что угодно Богу, что приближает к Нему, — на то устремлять сердце, подвигать его. Охлаждать же сердце нужно к привычному земному, обращая внимание к лучшему, в этом заключается движение к вечному.

Вот и «внимай себе» (сердцу), вот и — «делание», и отеческое «вырабатывание спасения», вот и молитва Иисусова, — с этим она соединяется и обращается в непрестанную «память Божию» и «любовь Божию», — что и есть дело непрестанной молитвы Иисусовой. Это и есть — «с Богом жить». Когда усиливается внимание к Богу, ко Господу, тогда сердце охлаждается к земному, — это и есть «делание». Когда знаешь, и помнишь, и делаешь это, тогда и делание шествия к небу совершается одновременным — к Богу стремлением (что начинается с памяти о Нем) и сердца охлаждением к земному (удерживающему внутреннего человека от Бога), тогда-то и происходит шествие.

Потому люди и сделались наследниками суеты, что они отпали от небесного и в своем падшем состоянии тянутся к земному, сердце их живет земным. И куда от этого денешься?! Остается или закрыть глаза на это и навсегда жить в земном, или, зная, чем земное кончается, учись жить небесным, вечным.

Но как ты можешь жить небесным, когда сердце твое претворилось чрез падение человека в земное и земным живет? А чтобы исцелить его и охладить к земному, зажечь же в нем огонь небесный, нужно не оставлять вниманием этого больного сердца, чтобы все земные пристрастия из него вычистить. Поэтому, пока не совершится этого очищения, то и не отнимается от человека «суета». Ибо посредством «суеты» и делается возможным лечение пристрастий к земному, она их выявляет. Иначе, т. е. без дел суеты, скроется плен сердца и сделается недоступным к освобождению, а он есть! и сам собою не исчезнет, — потому и долго держится суеты, даже до времени очищения сердца от земных пристрастий, лишающих вечности. Пока живешь земным — вечным не живешь, а кто перестанет наслаждаться, начнет блаженствовать.

А человек думает, что случайно попал он в условия суеты, и безрассудно старается отделаться от нее, безрассудно, т. е. не очистившись, не освободившись от плена земного. Ну, освободишься от суеты — дел земных, а дальше что? Сердце-то ведь привязано пристрастием к земному, значит, и останешься в плену, привязанный к земле, — «земля и все дела на ней — сгорят» (2 Петр. 3, 10), а что с прилепившимся к ней будет?! Вот к чему ведет преждевременное освобождение от «суеты»! — к неисцельности и гибели. Да и дела-то земные называются суетою только тогда, когда делаются без памяти Божией, значит, без Него, с забвением, по увлечению ими, о спасении, без делания освободительного, тогда они — суета!

А если под покровом их совершается работа освобождения чрез то делание внутреннее при делах, то они уже не суета, а средство к освобождению из плена земного. А попробуй иначе освободиться, когда сердце твое земляное, а переработать его в небесное нельзя, нет к нему пути, и пребывают в нем цепи.

Но чрез «суету» — проникоша вси делающие беззаконие, яко да потребятся в век века» (Псал. 91, 8), — т.е. пристрастия человека делаются очевидными и тогда становятся доступными к искоренению.

Так, и стремясь к безмолвию, знай, что не столько внешние обстоятельства удерживают тебя от него, сколько сокрытое в тебе еще пристрастие к земному, т. е. сердце твое живет еще земным, привычным — какая же тебе будет при этом польза от безмолвия? от лишения деятельности земной? Так и останешься в плену, неисцельным, потеряв возможность очищаться. Стремления к небесному, которое бы пересиливало в тебе земную жизнь сердца — еще не имеешь, а того, что ведет к этому — очищению от земного — уклоняешься. Пустыня бо сама по себе не очищает страсти, а усыпляет их, но «сон» их не есть исчезновение, а когда «проснутся» пред лицом соблазна — что будет??

Поэтому знай пользу земных дел («суеты»), когда соединяются они с деланием; и если не дается безмолвие — еще приготовляйся к нему. Приготовление же заключается в очищении, очищение же заключается в видении своих пристрастий и отвержении их от сердца, что совершается во время дел земных; пристрастия бо живут и действуют в делах и в них бывают достаточно видны, достаточно ясно, оставление же дел тех ради Бога ослабляют пристрастия и со временем уничтожают их. То и другое нужно! И чтобы действовали страсти (раз уж они есть) и чтобы отвергать их неудовлетворением, что бывает, когда оставляются по временам дела приятные (по вере, ради Бога), сердце отталкивает их. Этим отталкиванием они и ослабевают, чем и совершается очищение сердца.

Очищение бо — очищение от страстей есть... как и: «Бог — Бог сердца есть». Во время действия страстей они искореняются, а когда сокрыты и бездействуют, тогда они недоступны искоренению, а — пребывают! В делах-то и действуют и проявляются, потому и нужны дела, чтобы искоренять страсти.

Мудрость же в том, чтобы при сильных еще страстях не заходить в область их, она бо глубока, чтобы не потопила (не довела до падения), но нужно столько допускать им проявляться, сколько в силах удержать их, отринуть от сердца. Изволением бо сердца усиливаются страсти — «питаются» изволением, отвержением же их от сердца — исчезают, не имеют бо сущности сами по себе, но «развращенная воля» — причина их проявления и появления. Потому отталкивание сердца и уничтожает их — само дает жизнь или само и — отнимает! В этом и смысл «делания» при делах.

Зри и поучение св. Иоанна Златоуста в «Прологе», ноября 15-го: по изволению человеков попускает Бог им, чего хотят — «занеже не изволиша вечныя пищи (сладости, как поясняется негде), ко жизни сей временной привязашася», а эта привязанность и есть изволение сердца к земному, привычному, и услаждение им, так что к небесному, невидимому еще, — оно холодно, не стремится к нему, и достигнет ли его когда-либо, при таком холодном к нему отношении?!

Примечания

   * Печатается по изданию: Православный путь, приложение к журналу «Православная Русь» за 1987 г., с. 57—68.

Дополнительные материалы и ссылки


На главную страницу | Содержание

© 2001—2005. Православна беседа, русская версия. Перепечатка материалов разрешена при условии указания ссылки на автора, название и адрес сайта pravoslavie.domainbg.com/rus. Если Вы хотите получать известия о новых поступлениях на нашем сайте, напишите нам по адресу (вводя адрес удалите скобки), а в поле subject Свои отзывы можете оставить здесь.