Родопские предания о страдальцах за Веру и род

МАРИНА

Предание из района г. Златограда. Обработал М. Станев в г. “Родопски устрем”, бр. 64/1962 г.

Светлая ночь. Луна и звезды. Синий шелк неба укутал могучие вершины горы. И тишина какая! А в тишине летной ночи звучит родопская песня. Тихо и красиво, как в сказке…
      Мы сидим с дедом Исмаилом перед его шалашом и молчим. В такие вечера старик становится неузнаваемым. Годы посеребрили его волосы, а слезы и горе вымыли цвет его глаз.
      Старик говорит с мертвыми предметами как с живыми существами и так любит гору, что без нее не может жить. Когда-то, во время турецкого рабства, его забрали в армию в г. Одрин. Там он заболел и убежал.
      — Из-за равнины заболел, остались от меня кожа да кости… — любит он говорить, — И убежал я из Одрина… Не могу без гор…
      Дед Исмаил прирожденный поэт. Его легенды и сказки льются из глубины его души. В них он воспевает непревзойденную красоту Родоп (гора на юге Болгарии – прим. перев.), великую народную скорбь во время рабства и подвиг мучеников за веру и род…
      В этот сказочный вечер дед Исмаил смотрит на вершины и молчит. Потом его взгляд медленно скользит вниз, осматривает Кулю и останавливается на Турецком мосту. Прошлое оживает… По обветренному загорелому лицу старца пробегает дрожь.
      — Ты видишь напротив Кулю? – начинает тихо дед Исмаил и вздыхает. – Было это в те времена, когда смерть была милее жизни… В такую вот красивую ночь Кулю занял со своим туменом (тур. – отряд из тысячи воинов на конях – прим. ред.) янычар Гаази Сафедин паша, сын грозного Енихан баба. Так вот… Разбили они шатры, загорелись огни, и запахло жареными на вертеле ягнятами. Янычары наелись, напоили коней в реке, и гомон стих. Успокоилась и нахмуренная гора, затихли деревья, задремали вершины…
      Однако в полуночи запищала зурна, и стан зажужжал как улей. Бледные и все еще заспанные, вошли сотники в шатер паши и начали кланяться.
      — Кровь моего отца Енихана алчет еще гяурской крови! – сказал Гаази Сафедин, и дьявольская злоба блеснула в его раскосых глазах. – Осадите ближайшую деревню и приведите всех к мосту! А ты, Сюлейман, приготовь мешки с чалмами и кауками! Пощады не будет…
      Заржали кони, зазвенели ятаганы, и душманские орды потекли вниз по каменистым дорожкам к деревне. Вскоре завыли собаки, раздался плач, и гора ощетинилась…
      На восходе солнца все население, с воплями приведенное насилу — плетью и ятаганом, скопилось в ущелье у моста. Злые, как осы, янычары встали вокруг людей.
      — Эге-й, гяуры! – встал один Гаази Сафедин паша на возвышенности над мостом. – До каких пор вы будете бунтовать против падишаха и будете убивать верных Аллаху сыновей? Выбирайте! Головы или чалмы!
      Как будто гром с ясного неба пал на горы. Замолкла река, онемели люди. Даже маленькие дети прекратили вопль и спрятались за юбки своих матерей.
      — Хаджи Сюлейман! – дико вскричал паша. – Приготовь чалмы. И пусть река отнесет головы тех, кто не хочет чалму! – обратился он к янычарам.
      Блеснули на солнце янычарские ятаганы, заплакали в голос женщины и малые дети… Тогда из толпы выступила Марина, вышла вперед и встала перед пашой…
      Вскипела кровь Гаазы Сафедина – невиданной и неслыханной была красота «гяурки». Глаза у нее – голубые и глубокие, как небо над Родопами, стан ее – стройная ель…
      — Мы болгары, паша, и веру свою не отдаем! – крикнула в трепете Марина. – Убейте меня!
      — Болгары мы, ага! – подхватили как эхо люди, удивленные смелостью девушки. – Веру свою не отдаем…
      Сердце грозного Гаази (его имя означает «победитель» — прим. ред.), которое не вздрагивало даже в бою, сейчас будто растаяло у него в груди, и он махнул рукой:
      — Отведите гяурку в мой шатер! Сделаю ее своей женой…
      Несколько янычар бросились к Марине…
      — Лучше смерть, чем ваша вера, кровопийцы! – крикнула девушка, растолкала янычар и встала на мосту. С широко раскрытыми глазами она перекрестилась и повернула взгляд к своим. – Болгаркой родилась и болгаркой умру! Не отдавайте веру свою! – зазвенел ее голос.
      И потом она распростерла руки и бросилась в реку… Солнце померкло, а гора завыла от горя… Воды реки громко заревели…
      Когда вынесли мертвое тело на мост, женщины заплакали в голос, а янычары, немые и страшные, стояли с ятаганами наготове и с опущенными головами.
      Тогда мать Марины, худенькая сухая женщина, направилась к трупу. Что за силу излучали ее глаза, перед которой и немилосердный Гаази Сафедин, который огнем и мечом убил стольких людей, невольно отступил и пропустил ее? Каково матерям в этом мире!?...
      Упала мать на труп, заплакала без слез, начала рвать на себе волосы.
      — Чего ждете? Режьте их! – дико взревел Гаази Сафедин. – Эти собаки крепче камней в горах… Или мусульманскую веру, или смерть! Бейте их ятаганами!
      Группа янычар встали по обе стороны моста, а остальные начали загонять народ между ними. Стали рубить ятаганами всех, кто попадался им под руки, топтали трупы и кровь, люто матерились.
      — Братья, отдадим жизнь свою, как Марина, но веру свою не отдадим, братья! – возвысил голос над воплями и предсмертными стонами молодой Камен. – Пусть увидят поганцы, как умирают болгары за отцовскую веру!...
      — За отцовскую веру! – и молодые люди голыми руками стали принимать на себя лезвия ятаган, а старые сами подставляли свои головы. Зарезанные матери заслоняли своими трупами детишек… Такого горя не было доселе на белом свете…
      Взволнованный, дед Исмаил остановил свой рассказ, вынул платок и начал утирать слезы. Где-то вдалеке девушки пели грустную родопскую песню… Величественная в своем молчании, гора дремала в лунной ночи.
      — А потом? – тихо спросил я, чтобы не прервать воспоминания старика.
      — Потом… — дед Исмаил словно продолжил вслух свои мысли. – По своей воле принял мусульманскую веру только мироед чорбаджи (болг. – богач, земельный собственник в период турецкого рабства) Стойчо и его род. Сам стотник Хаджи Сюлейман надел на них кауки и отвел их вон там, в деревне Хубеново (болг. – хорошее) – мол, хорошую веру приняли.
      Остальное население, которое не захотело отдать свою веру, было отведено в деревню Кефирско. Там янычары отрезали руки, ломали ноги, резали младенцев. Страшные палачи окровавленными руками надевали чалмы и кауки на головы, ставили кровавые метки на лбах и на руках относили полуживых трупов по ту сторону реки, в деревню Шаргово. Самые непокорные были разрублены на куски и брошены в яму… С тех пор мост называется «Турецким мостом».
      Вечером разразилась невиданная буря. Глухо и страшно раздирали молнии черное небо, и огненные шары стали ударяться в горные вершины, как при потопе. Хлынул ливень, который смыл кровь с ран горы… Река вышла из русла, загудела и приютила в свои воды, как в материнские объятия, мертвых сыновей и дочерей деревни Неделино.
      Говорят, что в эту страшную ночь из монастыря «Святая Неделя» спустились вниз монахи. Они нашли мертвое тело Марины с раскрытыми глазами, подняли его и отнесли на холм около деревни Горно Неделино. Дрожащими пальцами старый игумен Серафим попытался закрыть ее глаза, но безуспешно – они остались раскрытыми и светились, как звезды. Старый монах поднялся и перекрестился:
      — Погибшие за веру Христову не умирают и после смерти! Они вечно живут на небесах, где молятся за нас…
      Выкопали глубокую могилу и в нее опустили Марину. Над могилой поставили деревянный крест, сколоченный на скорую руку. Когда тучи рассеялись, над холмом заблестела крупная звезда. С тех пор возвышенность называется «Марининой», а звезда, которая каждый вечер светится над ней, ясная-ясная и напоминает нам о чистой душе девушки…
      Дрожащий голос деда Исмаила замолк, и старик начал растирать свой горячий лоб. Потом он посмотрел на меня своими влажными выцветшими глазами.
      Старик поднялся, простонал несколько раз и медленно направился к своему шалашу.
      Светлая родопская ночь пленяла своей красотой…

---